Последняя просьба [сборник 1982, худож. M. Е. Новиков] - Владимир Дмитриевич Ляленков

одна, другой одна, а на третий и Федя пришел. Началось что-то страшное для Маруси. Перед уходом к реке голосила, а шла; вернувшись, снова в слезу кидалась. Угрюмая стала. Похудела. Ходила как скаженная по перевалочной базе, в глаза людям не смотрела. Грузчики и те редко словом задевали: неровно топором хватит…

14

Сильно любила Маруся Федю. Ни во что не шел Иван по сравнению с ним. Федя и ласковый был, и шутил, только вот перед тем, как уходить от нее, умолкал и ласкал ее молча. После его ухода Маруся вначале ни о чем не думала, но потом все чаще и чаще стали западать ей в голову мысли о Фросе.

Днем Маруся видела, как Фрося выбегает из общежития, где работала… «Чего ж то ей? — думала Маруся. — Господи! Как же ей чувствуется? А что, мне б так подстроили? Чего б я делала?» Но эти мысли пропадали, когда вечерами видела она Фросю. Та появлялась в новом клетчатом платье, подкрашенная, разодетая. Проходила, задрав голову, гордо, даже не глядела на Марусю. А на следующий день снова видела ее Маруся со стороны, и опять горькие мысли одолевали ее. Решила она расстаться с Федей. Да как это сделать? Ничего не получалось. Как придет он, как скажет словечко, так от дневных решений ни капли не оставалось. Хватала она платок, накидывала на голову и, прижимая концы платка к груди, бежала в темноту.

Фрося уезжала опять к матери и не появлялась недели две. Когда же приехала — у Маруси, как увидела ее, будто оборвалось что-то в душе. Страшно исхудала Фрося. Живот выклинился. «Видать, ребеночка ждет», — подумала Маруся. И в тот же день во время работы, когда Федя хотел обнять ее за поленницей, Маруся резко бросила:

— Не трожь!

Федя удивился:

— Чего так?

— Уж прошло, Федя, не замай… Дети-то как же!..

После работы сидела она у Марии Тимофеевны, положив локти и голову на стол.

— Личная жизнь у меня не получается, — говорила она. — Война во всем виновата, разогнала людей по свету. Поеду домой. На родину.

— Ну уж там, не получается… — отвечала Мария Тимофеевна, расстроенная. — Время-то у тебя впереди сколько? Все еще, милая, будет!..

Вечером Федя пришел к Марусе.

— Уйди, — сказала Маруся. — Уйди! — повторила она строго…

Она взяла на руки Петю и ходила по комнате. Федя, улыбаясь, хотел взять ее за плечи.

— Говорю — уйди! — закричала Маруся. — Уйди! Что я тебе? Побыли, и все теперь… Да что я, тебе говорю или нет, уходи-и!

15

В окна вагона вместе с теплым ветром вливался родимый запах спелого жита. Был август пятьдесят первого года. Поле волновалось, медленная волна уходила к горизонту. Беленые хатки с соломенными крышами бежали навстречу поезду.

— Смотри — хатки беленькие! — говорила Маруся сыну. — Вот и мы в такой хатке будем жить!

Петя стоял на столике, и она его поддерживала. На ней была новая юбка, новая шерстяная вязаная кофточка. Под кофточкой к рубашке был пришит кармашек с деньгами, время от времени Маруся до него дотрагивалась. В вагоне ехало много народу с мешками, чайниками, детишками. На какой-то маленькой станции Маруся, взяв Петьку на руки, вышла из вагона. Хаты возле станции стояли среди садиков. «А Ефим-то писал, что все повырублено», — подумала она.

— Видишь, Петя, это вишенки.

Паровоз загудел. Она поспешно вернулась в вагон и снова приникла к окну, охватив Петьку своими сильными теплыми руками. Вспомнила, какое виноватое лицо было у Феди, когда она прощалась с бригадой, и как он сказал притихшим голосом: «Счастливо доехать», и каким неверящим, исступленным взглядом смотрела на нее Фрося, стоя в своем клетчатом платье среди штабелей перевалочной базы. Маруся прогнала эти воспоминания. «Все еще, милая, будет!» — пришли на память слова Марии Тимофеевны… Поезд шел дальше среди полей жита и свеклы. Осталось ехать совсем недолго.

1955

Тайна в Подлесах

Деревня совсем небольшая. Называется она Подлесы. В деревне двадцать изб, крытых тесом, колхозный скотный двор и конюшня, которая находится метрах в пятидесяти от остальных строений.

В Подлесах все избы вытянулись в два порядка, образовав длинную и единственную улицу. Ту часть улицы, которая дальше от леса, когда-то вымостили камнем — там проходит шоссе. Другой конец — немощеный — упирается у самого леса в болото.

От войны и оккупации деревня сильно пострадала и долго не могла отдышаться.

Вот до войны было времечко! В каждой избе мужик, хозяин. Тогда пахали даже далекие поляны в лесу, сеяли там хлеб и сами все убирали до дождей. Как быстро управлялись мужики!

Но пришла война, потопталась в этих местах и отняла у деревни мужиков.

Правда, остался один — бригадиром работал, да и тот разве мужик? Все кашлял и холода боялся. Еще мужицкого племени был Васька Новкин — ему перевалило уже за семнадцатый год, и работал он трактористом, — да у Ивановны жил за мужика кривой Серега, скот пас.

Были в семьях молодые ребята, да учились в городе или работали там.

Помнили бабы подлесовских мужиков — Егора Жваткина, Ефима Соева, Семена Сыромятникова — и часто встречали их в городе, куда ездили на базар. Звали мужиков обратно, но те не спешили, о своей деревне только вспоминали.

Чаще всего встречали бабы на базаре Семена Сыромятникова, работавшего на каком-то заводе и приходившего на базар повидаться с земляками. Он даже приглашал баб в гости, расспрашивал о деревне, где он вырос и где теперь не было у него ни избы, ни семьи.

А бабы страсть любили, попав в город, поговорить со своим человеком, поделиться с ним своим бабьим горем. А горя много: в деревне на двадцать изб — все бабы. Да еще девки. Эти так и смотрели, как бы улизнуть куда — учиться, что ли, или на завод какой.

Весной и осенью в Подлесах всюду была грязь, только на шоссе ее было поменьше.

Бабы и ребята протаптывали тропки по грязи, кое-где мостили улицу палками, хворостом и так знали свои проходы, что даже ночью без огня могли пройти, не слишком запачкав ноги.

На семейное свое одиночество бабы вначале горько обижались, потом попривыкли.

Оживала деревня весной, когда приползали тракторы. Из Ленинграда приезжали люди с заводов и помогали засевать землю хлебом, сажать картошку.

И осенью было хорошо. Приезжали студенты. Они по ночам жгли за деревней костры, пели песни и говорили о разном. К кострам приходили девчата.